Первая русская колония в Сан-Франциско
Первые русские летчики, прилетевшие из Москвы через Северный полюс, приземлялись на берегах Тихого океана - в районе бывшей Русской Америки, у тех самых первых истоков, возле которых русские осели в Америке. Таким образом Калифорния, перешедшая от России к Соединенным Штатам, вторично увидела русских и снова заговорила о них, вспоминая о том времени, когда она была Русской Калифорнией. Сюда потянуло русских после продажи Аляски. Русские стали переселяться в Сан-Франциско, где и до них еще имелась значительная русская колония. По всей вероятности, одним из самых первых русских обществ в Америке было Русско-Славянское общество в Сан-Франциско. Цель общества оказывать взаимную помощь членам, помогать новым переселенцам, хоронить умерших, помогать сиротам и увечным. Скоро в этом обществе образовались две враждебных группы: во главе первой стояли первый русский консул финн Клинкенстрем, почти не говоривший по-русски и священник Николай Ковригин, прибывший с острова Ситхи; во главе второй группы был издатель-редактор русско-английской газеты, Агапий Гончаренко. Общество последнего носило название: "Русское и Панславянское Общество", в члены которого принимались все выходцы из России. Оно было основано в память декабристов. Первое общество имело свое обширное помещение и находилось под покровительством царя. В общественном доме жил священник Ковригин. В нижнем этаже помещалась маленькая церковь. Помещение священника было хорошо оборудовано. Это оборудование обошлось обществу в 1.500 долларов.
В те годы (1868-1875) в Сан-Франциско стали появляться русские мелкие лавки, в которых торговали, по большей части, плохими товарами и полугнилыми фруктами. Часто вместо русских лавочников попадались еврейские, которые, при всяком удобном случае, заговаривали на ломаном русском языке и называли себя русскими. Среди русских иногда происходили убийства. Убийцы нанимались из каменщиков на кладбище за 10-15 рублей.
Финн Мартын Федорович Клинкенстрем, состоящий русским консулом в Сан-Франциско, не заботился о русской колонии, а вел свои личные дела. Вот что писал Аю Гончаренко о нем в своей газете "Свобода":
"Переселение русских в С.-Франциско из Аляски и других мест увеличивается с каждым днем. Россия в С.-Франциско не имеет русского человека, который достойно представлял бы русскую нацию и покровительствовал бы русским. Здесь есть какой-то финн, но он - не русский и не сочувствует им. Его нелюбовь к русским засвидетельствована в России печатно эскадрой Попова, во время стоянки которого в Сан-Франциско он брал с нее за провизию вдвое больше, чем ценили жиды. Его нелюбовь к русским в настоящее время сознают все русские, оставшиеся в Америке, потому что он действует заодно с монополистами, угнетает русских рабочих и наживается за счет труда и крови русского человека. Между американцами он служит срамом для России. Мы, русские на Великом океане, просим русских патриотов в России поднять нам головы в печати, что русские на Пасифике не имеют достойного представителя".
Первые русские поселенцы, понаслышавшись о золоте Калифорнии, прежде всего искали этот драгоценный металл, чтобы поскорее нажиться и с большими деньгами вернуться в Россию и заняться там каким-нибудь доходным делом. Но они скоро разочаровались в своих золотых грезах и становились пессимистами, готовыми хоть "в гроб ложиться". Жена русского консула рассказывала о том, как один русский эмигрант приехал к ним и стал расспрашивать, где бы ему тут золота поискать.
- Ищите и найдете, - ответила жена финна.
- Да вы-то где берете золото?
- Если понадобятся на базар деньги, - ответила она ему, - возьмешь лопату, пойдешь в огород и накопаешь золота. Вот и деньги у нас.
В 1872 г. в Сан-Франциско имелись две русских папиросных фабрики. Продавался турецкий табак из России. Консул, состоя компанионом одной из них, понижал цены на ее товар и погубил другую фабрику. Первая фабрика была основана неким Полем, раненым юнкером. Его поддерживал священник Николай Ковригин. Вторая фабрика принадлежала Н. и одному американцу.
Петербургский купец, барон Теодор Шталь, прибыл их Мексики в С.-Франциско 29 марта 1869 г. и основал товарищество для разработки серебрянных рудников в Вайт-Пайне, Неваде, под названием "Россия". Основной капитал в 4.000.000 долларов. Стоимость акций - 100 долларов. Американцы не покупали этих акций, русские же, как мухи на мед, кинулись на них: захотели быстро и легко разбогатеть. Агенты Шталя со слезами восторга рассказывали о громадных слитках серебра, частью и золота. Но начали ходить среди русских в Сан-Франциско слухи о том, что Шталь - петербургский шарлатан. Доллары и серебро скоро улетели со Шталем. В руках акционеров остались только бумажные акции. Шталь разорил бы всех русских людей, если бы Гончаренко в своей газете не раскрыл его проделок. Последней жертвой Шталя был Сергей Степанов, только что прибывший в Сан-Франциско из Михайловского редута в Аляске с 400 долларами. Один из сообщников Шталя, русский немец Лигебюль, со слезами на глазах клялся перед русскими эмигрантами в том, что он чуть-чуть с ума не сошел от нестерпимого блеска золотых и серебряных жил в шахтах Шталя. Впоследствии Лигебюль обнищал и, под укорами жены, решился на самоубийство. Он верхом пустил лошадь с крутой горы, а сам бросился ей под ноги. Но как-то остался живым. Священник Ковригин увидел в этом чудо божье и об этом говорил с церковного амвона.
Папиросный фабрикант из России еврей Ботельман появился среди русских, как только они переселились из Ситхи в Сан-Франциско. Этот еврей, как и прочая "деловая" братия, нагревал свои руки около русской колонии.
Другой "русский делец" Карл Иванович чуть не со слезами вспоминал о скончавшейся Русско-Американской Ко., около которой он сытно кормился и из своего 300-долларового годового жалования за 5 лет положил в банк 25.000 долларов. Карл Иванович, уважаемый человек, мечтал еще нажить 25.000 долларов, уехать в Петербург и открыть магазин. Карл Иванович в своей комнате под замками держал окованные железом сундуки с бобровыми шкурами из Аляски, где его дом был вроде общественного клуба с водочкой, с балыком и с картежной пулочкой. За такую "добродетель" все, даже сам губернатор, почитали немца. При воспоминании об аляскинских днях у Карла Ивановича выступали даже слезы на глазах.